в начало
<< Часть II. Глава 12 Оглавление Часть II. Глава 14 >>

ГЛАВА 13


Ситуация с "Валгаллой" парадоксальным образом зеркально отражала то, что произошло в четырнадцатом году с "Гебеном" и "Бреслау". Английский флот пропустил тогда из Средиземного моря в турецкие проливы два германских крейсера исключительно с целью осложнить военное положение России и не позволить ей в первые же месяцы войны захватить Босфор и Константинополь. Это было названо британским адмиралтейством "стратегической ошибкой", в результате которой Черноморский флот вместо активных операций был вынужден два с лишним года тратить все свои силы на защиту внутренних коммуникаций и безуспешные попытки перехватить "Гебен", который один по огневой мощи был равен всей русской бригаде линкоров, а по скорости превосходил любой из них почти вдвое. Оставаясь под немецким командованием, крейсера формально были проданы Турции. "Валгалла" же, находясь в Черном море, наоборот, считалась собственностью Воронцова и плавала под флагом САСШ, так что и Колчак, и врангелевский МИД имели полное право отвергать любые претензии британского верховного комиссара в Стамбуле. Да, некоторые российские учреждения и частные лица фрахтуют означенный пароход для перевозки тех или иных грузов, однако никакой ответственности за поведение его капитана и владельца в открытом море не несут и нести не могут. Вот если он нарушит законы Югороссии, находясь на ее территории, то, безусловно, будет нести определенную, означенную законами ответственность. Но ни в каком ином случае. Все, возможно, и справедливые, претензии следует адресовать только и исключительно госдепартаменту Северо-Американских Соединенных Штатов.

На всякий случай нота, впрочем, довольно мягкая (правительство его величества прекрасно понимало реальный расклад сил на мировой арене), была вручена британским послом госсекретарю САСШ, на что последовал незамедлительный ответ: "Америка — свободная страна, и ее законы не предполагают ответственности правительства, президента или конгресса за действия граждан, хотя бы они и ущемляли интересы третьих стран или частных лиц. Все спорные вопросы могут и должны решаться в суде в порядке частного обвинения. В том случае, если действия граждан САСШ на территории Соединенного королевства (и только там) будут признаны судом преступными и указанные лица скроются после вынесения приговора на американской территории, то может быть рассмотрен вопрос об их экстрадиции". (Каковых прецедентов, впрочем, до сих пор не наблюдалось.) Таким образом, круг замкнулся. Как бы вне связи с вопросом о судьбе "Валгаллы" Югороссия довела до сведения Лиги Наций и всех морских держав, что в связи с окончанием гражданской войны и нормализацией международной обстановки ширина территориальных вод Югороссии устанавливается в двенадцать морских миль, что соответствует закону Российской империи от 10 декабря 1909 года.

Ответом на это была довольно резкая нота Англии о том, что она никоим образом не может признать никакой границы территориальных вод, превышающей три морские мили.

На следующий день последовала новая, заранее заготовленная нота Югороссии, в которой доводилось до сведения правительства его величества, что русское правительство "исходит из того основного положения международного права, что прибрежное государство всегда имеет право объявить находящейся под ее контролем ту полосу береговых вод, которую оно способно защищать с берега. Применение югоросским правительством в настоящее время двенадцатимильной зоны, с одной стороны, отнюдь не противоречит международному праву, а с другой — вполне обосновано современным состоянием военно-морской техники".

Обе стороны прекрасно понимали, что спор имеет чисто схоластический характер и не может быть разрешен даже международным судом в Гааге, однако практически он давал Воронцову и Колчаку возможность достичь наконец цели, к которой они стремились.

Через свою агентуру в адмиралтействе Сильвия получила информацию, что адмирал де Робек намерен предъявить Врангелю ультиматум с требованием выдачи скрывающегося в Севастополе парохода "Валгалла", который обвиняется в предательском потоплении одного и тяжелом повреждении другого эсминца, выполнявшего приказ о блокаде турецкого побережья. Следствием этого беспрецедентного нарушения законов о войне на море явилась гибель ста тридцати девяти британских моряков и не поддающийся учету материальный и моральный ущерб. В случае отказа русского правительства выдать пиратов захват парохода может быть произведен с применением силы, независимо от его местонахождения.

В нормальных условиях такой ультиматум мог означать объявление войны.

Леди Спенсер сообщила также, что после известных событий, когда главные координаторы организации погибли при взрыве в "Хантер-клубе", а вся агентурная сеть в РСФСР и Югороссии арестована или ликвидирована совместными усилиями ГПУ и врангелевской контрразведки, "Система" основательно выбита из колеи, потеряла чувство реальности и движима сейчас слепой жаждой мести, а не холодным расчетом. Поэтому считает интервенцию полностью оправданной и всеми силами подталкивает к ней правительство и парламент.


Экстренное заседание военного совета в Харькове приняло решение на ультиматум в случае его получения не отвечать и привести армию в предмобилизационное состояние.

На Черноморском флоте была объявлена готовность номер два.

Колчак, впервые познакомившись с результатами модернизации броненосцев, был более чем удивлен. Прежде всего ему даже не могло прийти в голову, что возможна установка на кораблях такого класса дизельных двигателей. До сих пор они использовались только на подводных лодках и катерах-истребителях. Не менее поражали и сроки.

— Вот это, ваше высокопревосходительство, и есть американский способ организации производства, — сообщил ему Воронцов. — Главная заслуга в успехе нашего предприятия принадлежит госпоже Седовой, выдающемуся корабельному инженеру, много и плодотворно работавшей на верфях фирмы "Вильям Крамп и сыновья", и госпоже Воронцовой, специалисту по артиллерийским и радиоэлектронным системам. Считаю, что их труды заслуживают поощрения.

— Женщины — корабельные инженеры? Никогда не слышал о подобном.

— Отчего же нет, Александр Васильевич? Эмансипация. Математик Ковалевская, физик Склодовская-Кюри... Наверное, можно вспомнить и другие имена. Кавалерист-девица Дурова, наконец. Не думаю, что кораблестроение намного сложнее, скажем, медицины, в которой женщины работают давно и успешно.

— Для меня так медицина куда сложнее, — вздохнул адмирал. — И как же вы предлагаете наградить этих выдающихся дам? Хотел бы с ними лично познакомиться.

— Думаю, равнодушным вы не останетесь. Орден Владимира с мечами?

— Почему с мечами, он ведь дается только за подвиг на поле боя?

— После сражений, которые мы, надеюсь, выиграем, их заслуга будет не меньшей, чем у тех, кто пойдет на восстановленных и перевооруженных броненосцах в бой...

— Посмотрим, посмотрим. Представьте мне этих женщин.

— Сегодня же, Александр Васильевич. Они сейчас заканчивают наладку системы управления огнем на "Иоанне".

Перед тем как знакомиться с Ириной и Натальей, Колчак пожелал испытать на ходу "Евстафий". Этот сравнительно новый по срокам вступления в строй (1910 год) броненосец преддредноутного типа безнадежно устарел морально еще к началу мировой войны. Вооруженный четырьмя двенадцатидюймовыми пушками главного калибра, четырьмя восьми- и двенадцатью шестидюймовками, он мог бы достойно проявить себя в русско-японской войне, на которую опоздал, и был достаточно хорош против еще более старых турецких броненосцев "Торгут Рейс" и "Хайреддин Барбаросса", однако при встрече с "Гебеном" был обречен на поражение и гибель. Только соединенный отряд из пяти русских линкоров (по классификации 1907 года) смог в бою у мыса Сарыч обратить в бегство германо-турецкий линейный крейсер. Однако шестнадцатиузловый ход не позволял ни преследовать противника, ни уклониться от следующей опасной встречи.

"Евстафий" оставил по правому борту Константиновскую батарею и неторопливо двинулся в открытое море, как делал это сотни раз за годы своей напряженной боевой службы. Колчаку на нем в свою первую бытность комфлотом ходить не доводилось, обычно флаг он держал на штабном "Георгии Победоносце", а для боя предпочитал новейшие "Марию" или "Екатерину".

Со стороны могло показаться странным лишь одно — броненосец шел совершенно без дыма, хотя раньше высокие черные султаны над трубами позволяли противнику обнаружить корабль за много миль.

На малом ходу гул дизелей и вибрация корпуса почти не ощущались, хотя даже и тогда броненосец звуковым фоном, слышимым на мостике, напоминал идущий на подъем тяжелый грузовик.

Лишенный двадцати громадных котлов, колоссальных машин тройного расширения, угольных ям, опреснителей забортной воды и холодильников, "Евстафий" стал легче почти на пять тысяч тонн и сидел в море на полтора метра выше проектной ватерлинии. Для улучшения ходовых качеств и остойчивости Воронцов приказал заполнить кормовые междудонные отсеки, и броненосец приподнял над водой массивный кованый таран — пережиток австро-итальянской войны 1866 года. После эффектного потопления в Лисском сражении таранным ударом флагмана итальянцев "Ре д'Италия" весь цивилизованный мир пятьдесят лет оснащал свои корабли этим бессмысленным приспособлением, так никому больше и не пригодившимся, но исправно отнимавшим львиную долю скорости и мощности судовых машин на образование огромного буруна перед форштевнем.

Вышли на мерную милю, и с позволения адмирала Воронцов передвинул ручки машинного телеграфа на "Полный". Вахтенный штурман, уже ходивший на подобные испытания, взял пеленг на створный знак и включил секундомер.

Только тот, кому приходилось сидеть в боевом отделении танка, может представить состояние Колчака, впервые услышавшего звук разгоняющихся на максимальные обороты трех дизелей по пятнадцать тысяч лошадиных сил каждый.

Сам рев моторов был не особенно и силен, но вибрация корпуса и низкочастотный резонанс организма создавали ощущение почти невыносимое. Однако скорость броненосец набирал уверенно, и вскоре адмиралу начало казаться, что он стоит на мостике не неуклюжего грузного корабля, а по крайней мере минного крейсера. Высоко поднятый нос легко всходил на волну, а когда опускался с гулким ударом, то брызги доставали до боевого марса.

Со стороны могло показаться, что громадный корпус броненосца сейчас выйдет на редан, как торпедный катер.

От проникающего под черепную коробку звенящего гула начинали ныть даже корни зубов. Говорят, что на немецких дизельных "карманных линкорах" при полных оборотах вылетали заклепки из корпуса, а у механиков в машинном отделении шла кровь из ушей. Вахтенные же офицеры на мостике обменивались записками, поскольку нормально разговаривать там было невозможно.

Штурман отмахнул рукой с зажатым в ней секундомером. Воронцов тут же дернул ручку телеграфа на "Малый". Гул и грохот почти тотчас же стихли. Стал слышен звук обтекающей корпус волны.

— Двадцать три с половиной узла, господин адмирал, — доложил лейтенант, наскоро произведя в уме вычисления.

— Потрясающе. На семь узлов больше проектной. Но это же совершенно невозможно. Даже получаса такого хода невозможно вытерпеть... Да просто набор корпуса не выдержит, не говоря о барабанных перепонках. — Колчак выглядел более раздраженным, чем обрадованным. Так старые парусные адмиралы не могли смириться с дымящими, пыхтящими, шлепающими плицами по воде первыми пароходами-фрегатами. Невзирая на все их тактические преимущества.

Воронцов и сам особого удовольствия не испытывал, хоть и имел большой опыт службы именно на дизельных кораблях. Однако вежливо возразил:

— Это ведь был форсаж. При скорости семнадцать-восемнадцать узлов шум двигателей вполне терпимый. А если в бою потребуется дать "Полный", так немного и потерпеть можно. Все-таки лучше грохот дизелей, чем рвущихся на палубе снарядов. И еще, Александр Васильевич, строго говоря, эти старички нам потребуются для одного-единственного выхода в море...

— Вы все-таки настаиваете?.. — как-то обреченно спросил адмирал, хотя все давно было обсуждено и решено. И он не был трусом, подтвердил это своей жизнью и смертью, однако тяжкий опыт трех подряд проигранных войн (японской, мировой и гражданской) ощутимо давил на психику. И ему, начитавшемуся в одиночке Святоотческих откровений, больше всего хотелось сейчас воскликнуть: "Да минет меня чаша сия!"

— Другого выхода нет, Александр Васильевич. Могу только в успокоение вам добавить, что вы видели еще далеко не все приготовленные вашим бывшим союзникам сюрпризы.

Адмирал молча махнул рукой в тугой перчатке и отвернулся. Долго, минут десять, молча наблюдал кильватерную струю за кормой броненосца, смотрел на загроможденные шлюпбалками, катерами и вельботами, раструбами вентиляторов, скорострельными пушками шканцы и спардек броненосца. Может быть, представлял, какой здесь начнется кромешный ад после попадания нескольких пятнадцатидюймовых снарядов. Видел уже подобное в Порт-Артуре. И думал, не отказаться ли, пока еще есть возможность, от навязываемой ему авантюры.

Потом снова обратился к Воронцову:

— Ну, я все понимаю. Вы решили в очередной раз изменить ход истории. Скорее всего это у вас получится. Но на благо ли это будет?

— Не совсем понял вашу мысль. Любое целенаправленное действие меняет ход истории. Николай II в июле четырнадцатого, когда принял решение о мобилизации, да и вы сами, согласившись возглавить белое движение, изменили ее очень основательно, — прикинулся простаком Дмитрий. — Только удалившись в скит и полностью порвав связь с миром, можно ухитриться никак не влиять на исторические процессы. Да и то... Разве Александр 1, превратившись в старца Федора Кузьмина, не повлиял на судьбу России фактом своего в ней отсутствия, а также сложившимися вокруг этого легендами? Я говорю, конечно, не об обывателях вроде Акакия Акакиевича, роль которых в мире исчезающе мала, а о людях должного уровня и способностей. И вообще, Александр Васильевич, вы предполагаете, что существует абсолютно детерминированное, как чугун в форму отлитое будущее, которое обязано наступить с непременностью восхода солнца, а мы неразумными действиями способны таковому помешать? Но если оно предопределено непреложно, так тем более...

— Вы понимаете, о чем я говорю, — отмахнулся Колчак. — Вам трудно это представить, но год одиночества очень способствует прояснению мыслей. Не зря монахи всех вероисповеданий считали уединение и молчание непременным условием обретения святости... — Он грустно улыбнулся. — Или хотя бы мудрости. Что касается вашего упрека... Я действительно принял власть, уповая, что такой шаг может помочь спасти Россию... Еще ничего не было решено... Вы же... Вы довольно успешно меняете уже осуществившееся... — Слов у адмирала явно не хватало, прежде ему не приходилось рассуждать о таких предметах, и он нервно комкал в руке перчатку, пытаясь выразить то, что существовало пока лишь в виде смутных ощущений. — Мне кажется, история уже свершила свой суд. Я считаю, что все действительно важное случается не тогда, когда становится очевидным фактом, а намного раньше, когда в жизнь входит непосредственная причина этого. Гражданская война была нами проиграна летом девятнадцатого года. Остальное — лишь затянувшаяся агония. Я исполнил свою партию и... сошел со сцены. Так же и Врангель. На картах все видно. В той обстановке, что сложилась в июле двадцатого, победить он не мог. Однако же... А сейчас...

Воронцов давно знал, что рано или поздно такой умный человек, как адмирал, догадается, осознает невозможность происходящего в России и мире с точки зрения нормальной логики. Но поверить в это не сможет. И будет мучиться, искать разумные объяснения тому, чего объяснить не в силах.

— ...Сейчас, — повторил Колчак, — мы начали какую-то другую историю. Как мало, однако, для такого поворота нужно! Почему людей, подобных вам, не оказалось в России шесть лет назад?

— Они наверняка были, Александр Васильевич. Только вот... Помните, у Пруткова: "Каждый человек необходимо приносит пользу, будучи употреблен на своем месте". И мы тоже. Нам пришлось реализовывать свои способности в других местах, пока не представилась наконец возможность применить их здесь. Да вот хотя бы и вас взять. Уверен, что за пятнадцать лет вы не особенно поумнели... — Воронцов уловил метнувшееся в глазах адмирала возмущение (в то время в таком стиле говорить с особами его ранга было недопустимо) и тут же поправился:

— Я имею в виду, что интеллектуальные способности человека вполне определяются годам к двадцати, а далее идет только накопление жизненного опыта. Так вот, если бы вам довелось оказаться в Порт-Артуре на должности Макарова или Витгефта? Да еще и иметь в составе эскадры хотя бы "Первозванного", "Павла 1", да пусть и "Евстафия" с "Иоанном"? Они ведь еще в 1903 году были заложены, с английскими темпами постройки вполне могли к началу войны поспеть...

Колчак задумался лишь на мгновение, потом лицо его просветлело. Словно он решил наконец мучившую его математическую задачу.

— Ну, если таким образом рассуждать... "Янки при дворе короля Артура", сочинение господина Марка Твена. Приходилось почитывать. Забавно, забавно. А почему бы и нет, в конце концов?

— Разве что в переносном смысле, — делая вид, что принимает слова адмирала за тонкую шутку, улыбнулся Воронцов. — Человек действует в обществе, уровень развития которого ниже его умственных способностей. Например, испанцы в Америке XVI века. Однако, продолжая литературную тему, гораздо правильнее будет счесть меня и моих друзей некими гибридами из графа Монте-Кристо и профессора Саразена, описанного Жюлем Верном в романе "Пятьсот миллионов бегумы". Не в пример больше сходства, чем с означенным "янки".

Когда броненосец уже входил в Северную бухту. Колчак вдруг спросил Воронцова, как бы возвращаясь к началу разговора:

— А вот что вы мне на такой вопрос ответите? Допустим, меняя предопределенный ход событий, мы (Дмитрий сразу же отметил это "мы") исправляем историю к лучшему. Прекратив гражданскую войну, спасаем тысячи людей, которые в противном случае обречены были на гибель. Освободив от англичан Константинополь и проливы, предотвращаем большую европейскую, а то и новую мировую войну. Но... — адмирал поднял палец, — ведь при этом мы обрекаем на смерть тысячи других людей, которым погибнуть отнюдь не было предназначено. Скажем, тех английских, да и наших моряков, которые пережили минувшую войну, готовятся к увольнению в запас, а по нашей с вами воле снова окажутся в бою. Так нравственно или нет обрекать на гибель одних людей во имя жизни других, которые как бы уже были обречены смерти волею провидения?..

И тут Воронцов подумал, а не повредился ли в уме адмирал слегка, сам проведя триста с лишним дней в ожидании казни, читая при этом исключительно духовные писания, причем созданные и двести, и триста лет назад? Религиозная литература иногда может быть полезной; считал он, сам оставаясь убежденным атеистом, хотя бы как болеутоляющее средство, но нельзя же есть анальгин или мепробамат ежедневно и горстями.

— На эту тему вам бы лучше с господином Новиковым поговорить. Он у нас психолог и философ. Я же простой шкипер. Но на войне бывал. Разве там постоянно не приходится делать аналогичный выбор? Когда вы размышляли над картой, какой эсминец и какую лодку послать к Босфору на перехват "Гебена", вы не решали тем самым судьбу конкретных людей? Погибнет экипаж "Жаркого" (а почему не "Жуткого"?) ради того, чтобы немец не потопил на переходе транспорт с войсками, идущий в Батум. Военной целесообразностью вы руководствовались, ваше высокопревосходительство, или соображениями чересчур уж высокой морали?

— Ах! — вздохнул Колчак. — Не поняли вы меня. Я ведь совсем о другом говорил...


<< Часть II. Глава 12 Оглавление Часть II. Глава 14 >>
На сайте работает система Orphus
Если вы заметили орфографическую или какую другую ошибку в тексте,
то, пожалуйста, выделите фрагмент текста с ошибкой мышкой и нажмите Ctrl+Enter.