в начало
<< Часть II. Глава 11 Оглавление Часть II. Глава 13 >>

ГЛАВА 12


Крымская весна в этом году выдалась на удивление ранняя и дружная. К концу апреля все, что могло распуститься, распустилось и даже бурно цвело — сирень, каштаны, миндаль, белая и розовая акации, прочие представители южной флоры, в которой Шульгин разбирался постыдно плохо, поскольку вся его жизнь прошла в средней полосе или районах, приравненных к Крайнему Северу. А на юг если и удавалось выбираться, то отчего-то исключительно в бархатный сезон, когда все нормальные люди интересуются ботаникой только в виде уже спелых плодов съедобных растений, а главное — продуктов переработки одного из них, составляющего законную славу Черноморского побережья Крыма и Кавказа.

И температура устойчиво держалась вторую неделю вполне летняя, так что узкий песчаный пляж на берегу бухты, где базировалась "Валгалла", отнюдь не пустовал. Правда, прелестями зеленовато-хрустальной воды, безоблачного неба и в самую меру жаркого солнца по-настоящему наслаждались только Наталья Андреевна и Аня. Иногда к ним присоединялась Ирина, выкроив два-три часа в своем напряженном графике пусконаладочных работ на броненосцах.

Пользуясь полным уединением, они загорали "топ-лесс", включая и совершенно уже натурализовавшуюся в их компании Анну.

Щурясь от бьющего в глаза полуденного солнца, Ирина вдруг спросила:

— А ну, девчата, кто лучше русский язык знает? Как правильнее сказать: "Высокий борт парохода надежно защищал их от нескромных матросских взглядов с брандвахтенного "Три святителя" или же с "брандвахтенных "Трех святителей"?

Завязался веселый филологический спор, напомнивший Ирине студенческие дискуссии на филфаке МГУ, вроде той, где долго обсуждалась проблема ударения в слове "ложить".

С подъездной дороги послышался чавкающий звук работающего на малых оборотах четырехтактного мотоциклетного двигателя. Анна испуганно набросила на плечи махровую купальную простыню, а Ирина с Наташей просто не спеша вновь перевернулись со спины на живот.

— Нам нечего скрывать от своего народа, — с легкой подначкой в адрес засмущавшейся юной подруги сказала Наташа.

Из рощи выкатился на пирс тяжелый "БМВ" — одиночка, ведомый Шульгиным в пропыленном и выцветшем камуфляже, с закатанными до локтей рукавами и с нарочитой небрежностью положенным поперек бака автоматом.

— Приветствую прелестных наяд... Или русалок? — Сашка был не слишком силен в мифологии и сразу же получил от Ирины легкий щелчок.

— Спасибо, хоть хватило деликатности прямо утопленницами не назвать. А вообще-то мы нереиды здесь все...

— Тем более, девочки, тем более. Дозволите изнуренному воину омыть организм в водах Понта Эвксинского? — поинтересовался он, расстегивая рубашку.

— А чего ж? Мы даже и отвернуться можем, — скромно опустила глаза Наташа, одновременно поворачиваясь так, что ее не успевшие загореть груди не увидел бы только слепой. Каковым Сашка Шульгин отродясь не был.

Проплыв метров сто в прохладной, но удивительно легкой и приятной воде, Шульгин лег на спину, чтобы видеть только высокий обрывистый берег, освещенный перешедшим зенит солнцем, и начал думать о простом и вечном — что вот наступил и длится еще один момент в жизни, когда он ощущает себя свободным, ни от кого не зависимым человеком, почти растворившимся в море и небе, и это хорошо, это похоже на счастье, жаль только, что нельзя забыть — это все слишком ненадолго, на десять-пятнадцать минут, а потом все вернется на круги своя, и снова придется жить и действовать в предложенных, хотя и не Станиславским, обстоятельствах.

В это же время Наталья, смахивая прилипшие к груди песчинки, сказала Анне, которая торопливо собирала разбросанные рядом детали туалета и затягивала на талии узкий поясок халата:

— Не суетись. Пойди на пароход и оденься как следует. "Господин генерал" наверняка собирается пригласить тебя покататься. Потом поужинаете в каком-нибудь подходящем месте...

— Мне что, надеть вечернее платье? — Девушка руками изобразила вокруг себя нечто воздушное и летящее.

Наташа вздохнула, состроила удивленно-разочарованную гримаску. Мол, что возьмешь с дурочки...

— Ты в вечернем платье собираешься садиться на мотоцикл? Брюки надень или платье джинсовое, если боком ездить не боишься, но главное, чтобы белье у тебя было шикарное...

— ?! — Анна даже не нашлась, что ответить, но выражение лица у нее отразило такое возмущенное удивление... Мол, о чем ты говоришь, я не такая!

— Ира, объясни девочке, что она может сохранять любую степень целомудрия почти до бесконечности, но в жизни случается всякое, и тогда рваные колготки и панталоны с начесом могут очень повредить ее имиджу... — Похоже, Наташа вспомнила нечто подобное из собственной биографии.

— Ирина Владимировна!

— Да правда, Аня, что ты так вдруг вспыхнула? Женщина всегда должна быть во всеоружии...

Им обеим доставляло удовольствие подтрунивать над младшей подругой, одновременно слегка завидуя ей.

— И вообще никогда не забывай главного правила — сама мужчине на шею не вешайся, но и не сопротивляйся слишком яростно, если чувствуешь, что у него серьезные намерения...

— А вы что, думаете, они у него не серьезные? — испугалась Анна.

— Да никуда он не денется, — успокоила ее Наташа. — Вот закончится все, и мы вас обвенчаем...

Тут Наталья Андреевна была права. Сашка для себя уже окончательно решил, преодолев иррациональный страх, жениться на Анне. Впервые в жизни ему встретилась девушка, полностью соответствующая его внутреннему идеалу — и внешностью, и умом, и характером. Шульгину даже не верилось, что может быть такое точное совпадение придуманного образа с реально существующим объектом. Он иногда ловил себя на мысли, что случайно так получиться не могло. Но это допущение тянуло за собой такую длинную цепь вопросов, что Сашка предпочитал ее не разматывать.

Более того, сегодня он собирался сделать Анне официальное предложение, но, боясь показаться смешным, тщательно срежиссировал предстоящее объяснение. Саму же свадьбу он намеревался устроить лишь после победы и венчаться хотел не иначе как в Царьграде, в храме Святой Софии, когда над ее куполами вновь вознесутся православные кресты.

А пока он по двенадцать часов в день тренировал на секретном полигоне рейнджеров, предназначенных для проведения абсолютно сумасшедшей, никогда и никому еще не приходившей в голову операции.

Из батальона Басманова он отобрал группу офицеров, выделявшихся даже среди своих товарищей физическими данными, быстротой реакции, а главное — совсем уже запредельной отчаянностью и отвагой. Цель операции Шульгин пока держал в тайне, но то, что он заставлял проделывать на тренировках, наводило на размышления.

После строжайшего медицинского и психологического отбора из первоначально намеченных им сорока с лишним самых-самых кандидатов осталось двадцать пять. Сашке нужно было только двадцать, пятеро составляли резерв на случай каких-либо неожиданностей, неизбежных в таких делах.

Для начала каждый офицер совершил по пятнадцать парашютных прыжков. Первые три нормальные спортивные, с "Ильи Муромца" и с километровой высоты, а остальные уже боевые. Из кабины истребителя, с вертолета, затяжные и со сверхмалых высот. Отрабатывалась и стрельба из-под купола по мишеням, стационарным и движущимся.

Кроме того, ежедневно Шульгин устраивал кроссы с полной выкладкой на десять, потом и двадцать километров. Гонял своих людей по штурмовой полосе сначала в полевой форме, а потом и в бронежилетах и касках.

Вывозил на берег моря и заставлял плавать на скорость и дальность, нырять на десятиметровую глубину.

И постоянные тренировки в стрельбе, рукопашном бое, подрывном деле.

Самые опытные и сообразительные из рейнджеров не могли понять, к какому конкретному делу они готовятся. На коротких привалах и по вечерам по этому поводу высказывалось немало предположений — от логичных до совершенно абсурдных. Слишком разнообразные, подчас взаимоисключающие упражнения они отрабатывали. Самое главное — не наблюдалось в ближней перспективе войны, на которой могли бы пригодиться их умения и навыки.

Добровольцы из линейных полков русской армии, отправившиеся в Турцию, участвовали в обычных, не слишком даже напряженных боях против греков, чьи воинские таланты вызывали у прошедших германскую и гражданскую войны бойцов лишь пренебрежительный смех. О возможном полномасштабном вмешательстве в боевые действия пока не говорилось, но и в таком случае вряд ли и суперэлитный, но всего лишь взвод сможет оказать решающее воздействие на исход кампании.

— Может быть, нас собираются отправить в Стамбул султана живьем захватить? — предположил кто-то во время последнего перед сном перекура.

— Кому он сейчас нужен? Вроде нашего Николая в семнадцатом.

— Значит, просто по тылам погулять, штабы громить и связь резать...

— Это мы и так давно умеем, без всякой дополнительной учебы, всем батальоном.

— Опять в Москву, еще раз Кремль брать?

Такую мысль отвергли без обсуждений, в силу полной ее бессмысленности. Еще через две недели Шульгин придумал нечто новенькое, но на фоне прочих упражнений специального интереса не вызвавшее. Группами по пять человек офицеры грузились в вертолет, который стремительно снижался над нарисованным посередине аэродрома кругом диаметром в десять шагов, зависал на двадцатиметровой высоте, и десантники, пристегнувшись к тонкому капроновому тросу, должны были бросаться в пустоту, целясь в центр мишени. Барабан лебедки плавно тормозил в заданный момент, и удар об землю выходил не сильнее, чем при обычном парашютном прыжке. Отстегнутая подвесная система взлетала вверх, где в проеме двери уже ждал ее следующий рейнджер.

Шульгин с секундомером руководил прыжками, добиваясь, чтобы десантирование занимало не более трех минут.

Главная трудность и опасность операции заключалась в том, что при слишком быстром снижении или "просадке" зависшего вертолета тормоз не успеет сработать, и рейнджер в лучшем случае переломает ноги. Поэтому в пилотском кресле сидел за штурвалом робот, способный выдержать режим до секунды и миллиметра, а в случае чего успеть "поддернуть" вертолет.

Когда точность и скорость прыжков удовлетворила Шульгина, он усложнил задачу. Теперь высаживаться нужно было не на землю, а на площадку десятиметровой вышки.

Это вызвало новый поток гипотез. Большинство аналитиков сходились на том, что командир готовит их к захвату какой-нибудь скалы, а еще вероятнее — к десанту на крышу небоскреба.

— Так, может, все-таки действительно султан?..

— А если Эйфелева башня? Или Вестминстер?

Впервые за три недели тренировок Шульгин предоставил своему отряду выходной. Что совпало с возвращением "Валгаллы" и распространившимся по городу слухом о сражении с английскими эсминцами.

При том, что население и флот почти единодушно одобряли решительность и смелость Воронцова, мнения о последствиях полярно разделились. Многие считали, что британцам придется утереться, никто ведь не отменял закон о свободе мореплавания. Но те, кто лучше знал неукротимые амбиции сынов туманного Альбиона, предостерегающе поднимали палец: "Они этого так не оставят. Войны начинались и по меньшим поводам" — и ссылались на исторические прецеденты, от Фашоды до Агадира. В собственно российской истории примеров злобного коварства и "обидчивости" англичан тоже имелось достаточно. Да вот хотя бы и Синоп...

По всем этим причинам Шульгин и решил устроить Анне маленький праздник. А то ведь кто его знает, даже ниндзя смертны, а в грядущей войне шансов поймать свою пулю или осколок снаряда будет предостаточно.

Пока он нежился в волнах, а потом обсыхал под солнцем и легким теплым бризом, Анна успела привести себя в порядок. Она шла по берегу, переодевшись в голубенькие, чуть расклешенные джинсы, белую рубашку-апаш и короткую лайковую курточку, со спортивной сумкой на плече. Ее вполне бы можно было принять за обычную московскую студентку, на днях вернувшуюся из турпоездки за бугор по путевке "Спутника". Неужели всего полгода назад это была худая бледная барышня с настороженным взглядом, одетая в ужасное грязно-серое платье почти до пят и немыслимые шнурованные ботинки?

— Я готова, мон женераль. Куда мы едем? — И как-то эдак повела плечами, словно предлагая полюбоваться и оценить ее фигуру и наряд.

— Немного покатаемся по городу, ну а потом... Сюрприз.

Пока Анна усаживалась на высокое пружинящее заднее седло, а Шульгин, упираясь каблуками в песок, поигрывал манжеткой газа, Ирина успела ему подмигнуть с многозначительной улыбкой и сделала рукой неуловимый жест. Мол, все будет в порядке, только не зевай.

Сашка резко газанул. Анна взвизгнула, вцепившись в круглую обтянутую гофрированной резиной ручку, мотоцикл выбросил струю дыма и веер песка, взревел и через минуту уже скрылся в лесу.

— Может, наконец что-нибудь у них получится, — с надеждой сказала Ирина, глядя на опустевшую дорогу. — А то я заметила, последнее время наш новый мичман Володя уж больно внимательно на нее засматривается...

— Не знаю даже, что тут лучше, а что хуже. Вдруг как раз с ровесником и современником Аньке больше повезло бы, — ответила Наташа, помня собственный печальный опыт, когда она предпочла двадцатитрехлетнему лейтенанту Воронцову гораздо более "перспективного" дипломата.

— Нет, — тряхнула головой Ирина, — со своими ей уже лучше не будет, она нашей цивилизацией и образом жизни успела отравиться. Это как тебе сейчас за бывшего одноклассника, который в колхозе трактористом работает, замуж выйти... Может, и любовь будет, а жить не сможешь.

— Не знаю, не знаю, — вновь с сомнением повторила Наташа.


Севастополь весны двадцать первого года удивительным образом отличался от того города, каким он был в двадцатом, когда Шульгин с друзьями впервые ступили на его набережную восемь месяцев назад. И дело совсем не в том, что тогда это была столица крошечного остатка русской земли, заполненная десятками тысяч испуганных, теряющих последнюю надежду беженцев и толпами деморализованных, не желающих больше воевать солдат и офицеров, а сейчас — нормальный портовый город, военно-морская база огромного по европейским меркам, площадью и населением вдвое большего, чем Франция, уверенного в своем будущем государства.

И даже не в том, что изменилась психологическая атмосфера и люди теперь выглядели спокойными, сытыми и довольными жизнью. Это вообще был какой-то другой город. Пролившийся на Югороссию золотой дождь, превышающий своей стоимостью довоенный бюджет всей Российской империи, превратил Севастополь в странный гибрид Венеции эпохи дожей, Одессы времен порто-франко и Кувейта или Сингапура конца XX века.

Многие беженцы разъехались по домам — в Киев, Харьков, Курск, Ростов, Царицын, Полтаву. Люди, чьи родные места остались под большевиками, но склонные к более спокойной и размеренной жизни, тоже предпочли перебраться в губернские и уездные города материковой части новой России, а сюда нахлынул народ активный и склонный к коммерции и авантюрам. Нюхом и инстинктом очень многие чувствовали, где бьет золотой фонтан, и спешили урвать от него свои несколько капель. И богатые крестьяне ближних губерний везли и везли поездами и гужевыми обозами свою продукцию: хлеб, мясо, колбасы и сало, битую птицу, овощи и фрукты на пропитание стотысячного города и возрождающегося флота.

Клондайк не Клондайк, но что-то вроде этого. Невзирая на греко-турецкую войну, проливы были открыты, и в Крым шли пароходы с товарами из всего Средиземноморья, из Англии и даже из Америки. Югороссия покупала все: мануфактуру, обувь, заморские деликатесы, коньяки и вина, мебель, стройматериалы, станки и машины. Премьер Кривошеий уже подумывал, не пора ли вводить защитительные таможенные тарифы, чтобы потоки импорта не утопили только начинающую отходить от четырехлетнего шока отечественную промышленность. А главным коммерческим портом вновь сделать Одессу, вернув Севастополю его историческую роль.

А еще одной приметой нового Севастополя было стремительное распространение невиданных, взявшихся как бы ниоткуда мод, обычаев и нравов. Они шли и от ближе всех прикоснувшихся к "цивилизации" басмановских офицеров, от дам местного полусвета, хватавших на лету все, что исходило от щедро соривших деньгами, раскованных и мужественных рейнджеров, от довольно часто появлявшихся в обществе женщин с "Валгаллы". Чтобы ускорить модернизацию вновь формируемого общества, Новиков даже наладил в типографии парохода выпуск стилизованных под парижские и лондонские светских журналов.

И теперь офицеры врангелевской армии все чаще щеголяли в камуфляжной форме, подчас самых диких расцветок, которую наладились шить здешние портные, девушки и женщины помоложе и порешительнее, хоть и не созрели еще до мини-юбок, но колени открывать почти не стеснялись, стали входить в моду джинсы, ткань для которых красили несколько частных заводиков. В бесчисленных трактирах и ресторанах оркестры исполняли танго, фокстроты и блюзы, лет на пять, а то и тридцать пять опережая грядущую европейскую моду. Появились первые барды, поющие под гитару "белогвардейские" песни Звездинского, Новикова и Розенбаума, кое-где звучали уже и Высоцкий с Галичем. Шульгин тщательно отбирал и запускал в обращение соответствующий месту и времени репертуар.

На следующем этапе своего "прогрессорства" друзья планировали открыть круглосуточную радиостанцию навроде "Маяка" и запустить в продажу бытовые радиоприемники, хотя бы класса трехлампового "Рекорда" поначалу.

А где-то во Франции жил эмигрировавший в девятнадцатом году инженер Зворыкин, который через два года изобретет первый телевизор. Неплохо бы разыскать его, вернуть на родину и кое-чем помочь.

Югороссия стремительно вступала в эпоху модернизации, похожей на ту, что пережили в следующий исторический период Эмираты или шахский Иран.

И никого не интересовало, откуда что берется. Уставшие за бесконечные военные годы, жители Севастополя и всего Крыма просто радовались, что кончились скудость и нищета, что снова, как "при царе", все есть и все можно купить. Бумажных денег и золота здесь обращалось столько, что при малейшей деловой смекалке за пару месяцев можно было сколотить приличное состояние. Практически ни на чем, кроме сообразительности и легкого коммерческого риска. Что же касается ранее невиданных предметов обихода, так за первые два десятилетия века на человечество обрушилось столько новшеств, от самолетов, радио и ядовитых газов до безопасной бритвы "Жиллет" и граммофона без трубы, что оно по привычке естественным образом воспринимало все что угодно.

Потому и тяжелый мотоцикл с сидящей за спиной Шульгина Анной никого особенно не удивил. Цеплялись за них взгляды в основном завистливые, точно такие же, что провожали бы на улицах брежневской Москвы парочку на "Хонде" или "Судзуки", упакованную в крутую фирму.

Покрутившись по улицам, показав себя и посмотрев на людей, Сашка остановился возле известного ему уютного приморского ресторана.

Кухня там была очень приличная. На эстраде играл оркестрик из двух скрипок и виолончели, далеко внизу синело море, посетителей по причине отдаленности от центра было ровно столько, сколько требовалось, чтобы заведение не выглядело прогорающим. Девушка много смеялась, оживленно поддерживала беседу, но Сашка чувствовал в ней внутреннюю напряженность. Он не знал, о чем разговаривали с младшей подругой опытные и оттого немного циничные дамы. Просто ощущал, как Анна нервничает. Догадывается, что он собирается с ней объясниться? Или, наоборот, боится, что этого не произойдет?

Да и самому Шульгину было немного не по себе.

Слишком давно не приходилось испытывать серьезные чувства к красивой и одновременно наивной девочке. Пожалуй, со старших классов школы.

Он даже не совсем уже помнил, как с такой следует себя вести. Может быть, поэтому и старался при каждом удобном случае уехать от Анны подальше для выполнения очередного "особо важного задания".

Обед закончили мороженым, кофе и рюмочкой коньяку. (Слава Богу, что ГАИ здесь еще не существовало.) Шульгин подозвал официанта, типично ярославская внешность и ухватки которого говорили, что в прошлые времена он наверняка трудился половым в одном из московских трактиров. Расплатился хрустящей десятирублевкой с портретом генерала Маркова (новые, свободно конвертируемые банкноты Югороссии, номиналами и цветом соответствующие дореволюционным, несли на себе изображения павших в боях героев белого движения).

Выехали на приморское шоссе, вместо будущего асфальта покрытое кое-как прикатанным щебнем. Разогнаться на нем было невозможно, да оно и к лучшему. Виды вокруг открывались настолько красивые, что на тридцатикилометровой скорости ими только любоваться, не опасаясь на крутом серпантине улететь вниз и не жмурясь от встречного ветра. Справа — море, слева — покрытые густым синевато-зеленым лесом склоны гор. Редко-редко встретится на пути телега или пароконный экипаж. И вдруг — как вестник прогресса — дымит навстречу открытый двадцатиместный автобус из Ялты. Пассажиры — как марсиане в круглых очках-консервах, выдаваемых фирмой вместе с билетом.

Руль упруго толкался в обтянутые черной кожей ладони, напоминая Сашке совсем другие времена, когда они с друзьями гоняли к морю на единственно доступных любителям двухколесной езды классных мотоциклах — двухцилиндровых "Явах".

Не доезжая Симеиза, Шульгин повернул налево по неприметной просеке в дремучем буковом лесу.

Сразу стало прохладно, густо запахло прелыми прошлогодними листьями. У подножия высоченных, двух-и трехобхватных деревьев затаился зеленоватый полумрак, хотя солнце только еще собиралось садиться за ближний хребет.

Он решил провести уик-энд (не последний ли в жизни?) на даче не слишком знаменитого, но вполне состоятельного петербургского писателя, не разграбленной во время недолгого правления коммунистов в девятнадцатом году по причине удаленности и от Ялты, и от Севастополя, а сейчас находящейся в доверительном управлении зависимого от Шульгина по некоторым причинам ялтинского градоначальника.

Дорога пошла по узкому скальному карнизу, шириной едва-едва достаточной, чтобы могли разъехаться два экипажа, слева склон уходил вниз отвесно на сотню и больше метров, крутизна подъема моментами становилась такая, что даже мощный мотор тянул только на второй скорости, а частые повороты серпантина стали нервировать и Шульгина.

Анна же постоянно закрывала глаза и тихонько взвизгивала на особенно крутых виражах.

"Богатый мужик был, однако, — думал Сашка. — Не считая самой дороги, сколько нужно было за одну перевозку стройматериалов заплатить..."

Он заранее предупредил о своем приезде, и, когда "БМВ" остановился у крыльца, навстречу вышел пожилой мужчина в выцветшем мундире чиновника лесного ведомства.

— Александр Иванович? Давно жду. Дом в полном порядке, насколько это сейчас возможно. Отдыхайте. Я вернусь в понедельник утром. Пожелаете уехать раньше, заприте двери на висячий замок, а ключик соизвольте положить под крыльцо. — Он показал, куда именно. — Провизию ваши люди привезли, сложили в чулане возле кухни и в леднике, дрова напилены и наколоты. Если угодно, печку могу растопить. А в гостиной камин-с...

— Благодарю, мы сами. — И протянул полусотенную. Сторож или, возможно, даже и лесничий с достоинством, но проворно сунул ее в карман. Не передумал бы пускающий девчонке пыль в глаза богатей. За такие услуги и трешки за глаза довольно.

Смотритель забрался в запряженные грустной соловой лошадью беговые дрожки, чмокнул губами, встряхнул вожжи и, сопровождаемый тихим клацаньем подков по кремнистой гальке, удалился под сень начинающего зеленеть леса.

Внутри высокой ограды из дикого камня, на участке примерно в тридцать, выражаясь по-современному, соток, стоял аккуратный белый двухэтажный домик с широкой деревянной верандой по фасаду, двумя балконами по торцам и ведущими на них деревянными лестницами с резными перилами.

И глухая тишина, нарушаемая лишь шумом ветра в кронах разлапистых реликтовых сосен, араукарий и ливанских кедров.

Между тяжелыми стволами деревьев затаилась мгла, такая, как на картинах Васнецова и Шишкина, тем более что солнце почти село, ощутимо потянуло холодом с гор, и не понять сразу, озноб пробежал по коже от естественного понижения температуры или от сказочного пейзажа вокруг.

В высокой траве угадывались следы бывшей здесь, наверное, еще до четырнадцатого года крокетной площадки, на серых покосившихся столбах поскрипывали под ветром никому давно не нужные качели и "гигантские шаги" с оборванными веревками.

— Вот, Аня, целые сутки мы здесь одни. Море мне, признаться, надоело. Подышим горным воздухом, погуляем в чаще, поохотимся, если придется... — С этими словами Шульгин отстегнул от мотоцикла твердые кожаные пеналы, где, кроме пятизарядки "браунинга" с патронами, имелся и модернизированный "ППС", и еще кое-что, нужное в хозяйстве в это неспокойное время. — Пойдем посмотрим, что тут для нас приготовлено...

Шульгин понимал, что с психикой у него, как и у всех вообще друзей, давно не порядок, однако проще было уступить явным проявлениям неврастении, нежели бороться с ней дополнительными усилиями воли. Поэтому он обошел по периметру территорию усадьбы, внимательно отмечая все места, откуда возможно внезапное вторжение неприятеля. Вряд ли в Крыму имеются сейчас специалисты, которые способны были засечь его внезапный отъезд и проследить маршрут, но чем черт не шутит?

Сашка достал из седельных сумок моток тонкой проволоки, изготовил несколько растяжек поперек ведущей к даче дороги и подвесил к ним фотоимпульсные гранаты. Такие же ловушки он устроил на наиболее пологих выходах с обрыва. Если кто-нибудь ночью попытается проникнуть на террасу, ослепляющий и оглушающий шок ему обеспечен.

С некоторым даже самоуважением Шульгин подумал, что у него хватает здравомыслия ограничиться только этим, а не окружить виллу настоящими боевыми фугасами.

Но все же... Разве можно так жить, постоянно готовясь убивать или быть убитым? То ли дело безмятежные годы до начала космической заварушки. Пришел бы он сейчас домой из своего института, выпив по дороге пару кружек пива, а там... Ну, в самом лучшем случае сел к телевизору, надев старые тренировочные штаны, и принялся бы смотреть программу "Время" или "Ленинский университет миллионов". Соседские мужики могли позвать чинить застучавший клапанами "Запорожец" и в гараже еще вмазать по стаканчику. А если бы жена вернулась из театра не в духе...

И вот это была вся его жизнь? И такой бы тянулась до пенсии и до могилы?

Шульгин вдруг вспомнил, как в новогоднюю ночь 1980 года они с Андреем решили записать свой прогноз на пять лет вперед. С обычными у футурологов разделами: "Внешняя политика", "Внутреннее положение в стране", "Техника" вообще и "Военная техника", "Научный прогресс", "Личная жизнь"... Написали, заклеили в конверты и спрятали, договорившись вскрыть на встрече восемьдесят пятого. Не успели немного... А что он там предсказывал? Медленное экспоненциальное движение, никаких открытий, никаких прорывов, осложнения на Ближнем Востоке и в Иране, серое растительное существование без надежд и озарений... А про них самих? Он не предвидел ничего, кроме возможного продвижения по службе на одну-две ступеньки... Ну, еще, кажется, собирался засесть за докторскую. Так все и было, пока за полгода до назначенного срока не покатилось так стремительно, что, действительно, ни в сказке сказать, ни гонораром оплатить...

Он вернулся к веранде, где оживленная и энергичная Анна уже сложила костер из валяющихся вокруг в изобилии сухих до звона сосновых сучьев. По мере того как гигантские реликтовые деревья продолжали, обгоняя друг друга, стремиться к небу, нижние ярусы ветвей отмирали и сами собой падали вниз, на покрытую полуметровым слоем хвои землю.

Только яркие языки пламени дали понять, как незаметно и быстро вокруг потемнело. Все же апрель — не июль.

Смешно, но Шульгин боялся того, что сегодня, по всем расчетам, должно было случиться. Он привык к совсем другой, безответственной, только ему принадлежащей жизни, и связать сейчас себя чем-то вполне конкретным по отношению к этой наивной девочке...

Стоит ли? Он начал, чтобы отвлечься и дать себе время для размышлений, собирать дрова в пределах освещенного дрожащим оранжевым пламенем костра круга. Натаскал целую кучу, достаточную, чтобы поддерживать огонь до утра. Сел на обрубок бревна, прикурил от головешки. Анна тут же пристроилась рядом, привалилась спиной к его плечу.

Словно на танцах в девятом классе, он сделал инстинктивную попытку отстраниться.

— Шашлык будем жарить? — спросил Сашка, чтобы о чем-то говорить.

— Если хочешь, — ответила Анна. Ей было хорошо. С замиранием сердца она тоже ждала неизбежного. Только, в отличие от Шульгина, связывала с этим неизбежным какое-то немыслимое счастье.

— Значит будем.

Пока на шампурах трещала молодая замаринованная в сухом вине баранина, спереди лица обжигал сухой жар костра, а спины холодил выползающий из леса сырой туман, они сидели обнявшись, и Шульгин неизвестно зачем рассказывал, как в семьдесят четвертом году чуть не замерз в тайге, заблудившись в поисках далекого леспромхоза. Он тогда работал на "Скорой помощи". Поступил вызов. Пять человек тяжело пострадали от взрыва самогонного аппарата. Шофер Серега Слесарев тоже был навеселе и свернул не на ту просеку...

Вряд ли девушка понимала смысл долгого занудного рассказа с ничего не значащими для нее реалиями неизвестной жизни. Да и не вслушивалась скорее всего. После двух рюмочек коньяку она развеселилась, шашлык, которого в предыдущей жизни ей есть не приходилось, тоже был восхитителен, о коммунистической Москве, где они с матерью голодали два года, совсем не вспоминалось.

Главным было твердое мужское плечо рядом, стиснувшая поляну ночь, пляшущие языки пламени над голубовато-алыми раскаленными углями и смутно белеющая стена дачи напротив, где в уютной спаленке на втором этаже должно случиться "то самое"...

Выскользнув из-под Сашкиной руки, Анна вроде бы по неотложному делу убежала в дом, с электрофонариком поднялась по винтовой лестнице в спальню и разобрала постель. Чтобы, когда придет время, не отвлекаться.

Хотела было вернуться обратно, а потом вспомнила уроки Натальи Андреевны и подумала: "Зачем?"

Быстро сняла так и не ставшую по-настоящему привычной одежду, достала из сумки длинную шелковую ночную рубашку.

Легла в просторную мягкую постель, придвинула к изголовью табуретку с керосиновой лампой и стала ждать, закинув руки за голову и глядя в высокий дощатый потолок.

Должен же он догадаться... Если придет в ближайшие десять минут — все будет хорошо.


<< Часть II. Глава 11 Оглавление Часть II. Глава 13 >>
На сайте работает система Orphus
Если вы заметили орфографическую или какую другую ошибку в тексте,
то, пожалуйста, выделите фрагмент текста с ошибкой мышкой и нажмите Ctrl+Enter.